Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Интервью журналу "Телеграф"
 
Эта детективщица (безоговорочно самый известный и уж точно самый тиражный польский прозаик современности) умудряется оставаться остроумной и даже изобретательной по части сюжета. Русские ее подражательницы давно расслабились, Хмелевская же, сочинив полсотни романов, все еще держит планку. Она выглядит очень симпатично, не прячет возраста, говорит с заметной хрипотой, непрерывно курит и совершенно не кокетничает. В ее облике есть нечто от шварцевской атаманши разбойников: та тоже не стеснялась в выражениях и хорошо разбиралась в людях.</font><br></td></tr>
<tr><td colspan="2" class=t1 align="left"><br>
<b>- Вы приехали на московскую книжную ярмарку и даете в день по три интервью. Говорите сразу, какие вопросы вам уже надоели.</b>
<br><br>
- Да российские журналисты, пожалуй, серьезнее относятся к своему ремеслу, чем наши. За неделю пребывания здесь я избалована разнообразием ваших интересов. Поляки задают мне в разной последовательности одни и те же три вопроса: откуда я беру идеи, что в моих книгах - правда и не желаю ли я сама при случае совершить (или разоблачить) преступление. Скажу вам откровенно, что из шести европейских журналистов пятеро, как правило, дураки, а шестой что-то понимает.
<br><br>
<b>- Ну, в России эта пропорция сохраняется...</b>
<br><br>
- Значит, ко мне чудом попадают эти шестые.
<br><br>
<b>- В России с пятидесятых годов существует мода на все польское - от причесок до кинематографа; даже перестройка не отучила нас любить Вайду, Кесьлевского, Занусси, Боровского, Кавалеровича и вот вас. А на что в последние годы мода в Польше?</b>
<br><br>
- Рада была бы вам ответить, что на все русское, - но, к сожалению, на все западное, и прежде всего на американское. Иногда в центре Варшавы перестаешь понимать, в какой ты, собственно, стране. Ни одной вывески на польском. В ужасе прислушаешься - нет, говорят пока, слава Богу, на родном. Это началось не вчера, хотя с концом социализма активизировалось, конечно. Моя аудитория, по счастью, изменилась мало. И пусть я не в восторге от этой американизации - все-таки в восемьдесят шестом году я, человек глубоко аполитичный, вздохнула свободнее.
<br><br>
<b>- Не любили вы нас в эпоху зрелого социализма?</b>
<br><br>
- Да почему только вас, у нас своих дураков хватало: В восьмидесятом все подруги в панике обрывали мой телефон: все, завтра русские танки перейдут границу! Да ничего они не перейдут, легкомысленно отвечала я, у них в Союзе своих проблем по горло: И как видите - при всей своей аполитичности я оказалась права, ибо веселая моя душа не желает иметь ничего общего с разумом, и всегда обо всем догадывается раньше. Скажу вам страшную вещь (тут надо, конечно, каяться), но военное положение в восьмидесятом году я встретила с радостью. Потому что, когда по всей стране год катятся беспорядки, и дошло уже до того, что на улицах жгут машины скорой помощи (а хуже этого я ничего себе вообразить не могу) - начинаешь, тысяча извинений, хотеть порядка. Когда объявили чрезвычайное положение, было, как сейчас помню, воскресенье. Я просыпаюсь, снимаю трубку - телефон не работает. Вот же, думаю я, до чего уже дошел этот бардак - телефонная станция уже отключилась! И тут по радио передают этот самый указ. Вы не представляете, какой камень свалился у меня с души. Все, можно спокойно сидеть дома и ничего не делать:
Поэтому же на современном материале написать хороший детектив гораздо сложнее: нет правил игры, никто не желает соблюдать закон. Приходится писать камерные истории, где возмездие осуществляется частным лицом:
<br><br>
<b>- А ностальгии по временам социализма у вас нет?</b>
<br><br>
- Езус Мария! По чему там ностальгировать?! Все склочничали, потому что на всех давил этот груз постоянного вранья. Ну, разве что я была помоложе: Но я и теперь не чувствую себя старой, вот проблема! Недавно какая-то пожилая женщина здесь, в Москве, на встрече со мной, стала клясться, что я любимая героиня ее детства: Если я - героиня ее детства, сколько мне лет?! Их столько сейчас развелось, этих стариков, которые начали читать меня подростками:
<br><br>
<b>- Не кажется ли вам, что женский детектив - это изначально несостоятельный жанр? По-настоящему страшно в нем не бывает, по-настоящему интимным он тоже не может быть:</b>
<br><br>
- Вот именно интимным! Начиная с Кристи, которая все-таки была прежде всего женщиной, действие женского детектива разворачивается в узком, каминном кругу подозреваемых. Это очень по-женски - сплетничать в своем кружке, подозревать друг друга: Есть детектив политический, деловой, есть вообще апокалиптический, когда кто-то нажимает на кнопку и взрывает полгорода, а спецслужбы потом его с собаками разыскивают. Но женский - это же не обязательно убийство из-за любви или безделушки. Женским называю я любой, в котором действует своя тесная компания: и наличествует умная состоявшаяся стерва, которая распутывает весь клубок змей.
<br><br>
<b>- Женщины у вас всегда умные и стервы: это вы специально, чтобы женщинам читать приятнее?</b>
<br><br>
- Поскольку я пишу в основном именно о состоявшихся женщинах, которые себя сделали и чего-то достигли, - да, они у меня выглядят умными. Знай: женщина, чего-то в жизни добившаяся, - действительно умнее среднего мужчины. Ведь ей было трудней доказать свою независимость. Против такой девицы, прошедшей огни и воды, заурядный самец мало что может. Правда, я сейчас закончила новый роман, который как раз выходит в 'Фантоме' под названием 'Это вкусное слово 'убить'. В оригинале - 'Убить можно'. Там я впервые делаю подарок мужчинам и описываю непроходимую идиотку, которая все время вынашивает планы убийства, один другого тупее. Муж ее как раз приличный человек, но он к ней необычайно привязан, потому что она готовит прекрасно, а он очень любит есть, не может остановиться. Вот такая парочка. Она все время собирается его прикончить, но попадает в гомерические ситуации, так что он все время в выигрыше, мужскому читателю на радость.
<br><br>
<b>- И в вашей прозе, и в нашей русской традиции сильно влюбленная женщина всегда выглядит источником опасности: чем сильнее ее страсть, тем легче ей пойти на преступление. Может, любовь вообще действует не лучшим образом?</b>
<br><br>
- Или ненависть. Фундаментальное отличие женщины от мужчины заключается в том, что в момент действительно сильной эмоции она практически теряет рассудок. У мужчин не так, они способны и в самой бурной страсти отслеживать себя со стороны, а у некоторых ум даже обостряется от любви или, скажем, ярости. Я таких знала. Женщина, если она здорово влюблена или как следует сердита, может убить запросто, я вам это говорю из личного опыта. Один мужчина достал меня необыкновенно.
<br><br>
<b>- Чем?</b>
<br><br>
- Перебивал все время, вроде вас. Если же серьезно, понадобился бы месяц, чтобы рассказать, чем конкретно он меня довел. Случись у меня под рукой пистолет, я бы точно разнесла ему башку, - и парадокс заключался в том, что оружие таки было в доме, это был его собственный пистолет, который он очень хитро прятал. Весь следующий день я благодарила Бога, что не нашла эту пушку; на следующий день обнаружилось, что он ее держал в ботинке.
<br><br>
<b>- Вы написали очень много. Вам не надоело?</b>
<br><br>
- Ну, как от этого можно устать? Можно устать от готовки (которую я люблю как редкий праздник, но терпеть не могу как ежедневную обязанность). От поддержания порядка в доме. От всей внешней стороны литературных занятий - мой агент, сидящий тут же, подтвердит вам, что я не в состоянии написать элементарной доверенности, он все делает за меня. У меня все выходит смешно. Я устаю от деловых переговоров, рекламных интервью и семейных забот. Литература - единственная моя отдушина, мой relax, расслабуха: В общем, садясь за компьютер (а еще совсем недавно - за машинку), я убегаю от всего и всех.
<br><br>
<b>- Есть у вас сочинение, к которому вы питаете слабость?</b>
<br><br>
- Есть сочинение, которое я терпеть не могу. Это 'Роман века'. В принципе же лучшей книги у меня нет, но были случаи, когда, держа корректуру, я приговаривала: вот так бы и в следующий раз написать! Есть сцены, которые просто люблю, - скажем, ограбление поезда в романе 'Лесь'. Я увидела ее сразу перед собой, как на экране, и записала с наслаждением.
<br><br>
<b>- Иногда мне кажется, что вы взялись писать иронические детективы с единственной целью: показать, как смешно и глупо на самом деле всякое зло.</b>
<br><br>
- Да конечно! Оно именно смешно и глупо, и я хотела бы думать, что мои издевательские книжки развенчивают его дешевый демонизм. Вот скажите: человек, который искренне надеется убить кого-то и не быть пойманным, - не идиот? Он же знает прекрасно, что его поймают, и он в лучшем случае остаток дней проведет в тюрьме, а в худшем с жизнью расстанется. Но убивает все-таки, тупица,.. хотя потом всегда выясняется, что это было вовсе не нужно.
<br><br>
<b>- А из вашего личного опыта общения с преступниками, - он же был наверняка, да? - можно сделать вывод о том, чем они отличаются от обычных людей? Может, они смелее, раскованнее, умнее, а может, наоборот - ограниченнее?</b>
<br><br>
- Ну, друг мой, ежели бы можно было по этим качествам определить убийцу - детектив умер бы как жанр. В том-то все и дело, что убийцей может оказаться мой сосед, милейший человек. Никаких особых примет: манер, шуточек, привычек: Единственное - моральная глухота,.. но если б научиться ее распознавать! Впрочем, мне кажется, я умею. Я быстро в уме сортирую людей.
<br><br>
<b>- Героини ваши, как правило, женщины умные и, как бы сказать, незакомплексованные. Нет ли тут какой-либо зависимости: чем женщина умней, тем она свободней в отношениях с противоположным полом?</b>
<br><br>
- Это мужчинам просто хочется думать, что если женщина сразу прыгнула к ним в постель - значит, она исключительно умна. На самом деле я не вижу тут прямой зависимости, хотя какая-то связь есть. Большинство подчеркнутых скромниц, чопорниц - в самом деле глупышки, особенно если похваляются своей чистотой. С другой же стороны, умная женщина независима - и, стало быть, не торопится падать в мужские объятия. Мисс Марпл была старой девой, у вас, я слышала, есть детективная серия о монахине (она у нас пока не переведена, как и большинство новых русских детективов). Вместе с тем: вот вам история: одна из моих подруг, женщина большого ума, однажды сумела избежать изнасилования (к ней пристали сразу трое), дико заорав: 'У меня сифилис!'. Разочарованно бросив 'Курва!', они отступились. Конечно, ее желание избежать столь экзотического опыта свидетельствует о подлинной чистоте. Но слишком целомудренной женщине никак не пришел бы в голову этот блестящий ход насчет сифилиса - она бы просто звала на помощь, а это их разожгло бы еще больше. Как видите, все в мире неоднозначно.
<br><br>
<b>- По-моему, у вас нет ни одного симпатичного преступника. Бывали случаи, когда вам жаль было разоблачать убийцу?</b>
<br><br>
- Никогда в жизни. Зато несколько раз мне жалко было убивать жертву. Она могла пригодиться в следующей книжке. Одну пришлось воскресить. У меня есть ближайшая подруга Алиция, прелестная женщина. Я ее убила в одном романе (скорбно). Того требовал жанр. Пришлось ее воскресить, хотя пуля попала ей прямо в левую грудь. В следующем романе оказалось, что у нее сердце справа. Алиция и поныне мне не простила, что я ее опозорила на всю Европу. Собственный ее племянник поверил в исключительность тетки и долго к ней приставал, зачем она так долго скрывала этот изумительный дефект.
<br><br>
<b>- Наша семья по отношению к вашим книгам делится ровно пополам: половина активно не любит, половина обожает. А что ваша собственная семья?</b>
<br><br>
- Дети до какого-то момента меня вообще не читали. Потом однажды я ночью на любимой пишущей машинке выстукивала 'Леся' - это когда же, семьдесят третий год? - и начала хохотать так неудержимо, что младший проснулся. Он прибежал на эти непонятные звуки, стал расспрашивать, что, собственно, так меня развеселило, -- я, корчась от смеха, показала ему на страницу; он прочел и тоже заржал, стал колотить руками об пол, об стену, разбудил старшего и все требовал, чтобы я дописывала эту сцену быстрее: С тех пор, в общем, они меня зауважали. Причем младший - он с самого начала роптал, что Бог привел его родиться в интеллигентной семье. Что проку, говорил он, что у всех в этом доме высшее образование? Любой пролетарий зарабатывает больше вашего! Короче, он возжелал быть пролетарием; но оказалось, что путь из интеллигентов в рабочие гораздо трудней, чем обратный процесс. Так он и не стал Надежным Простым Парнем, Зарабатывающим Много, - хотя сейчас живет в Канаде и, в общем, не жалуется. От интеллигентности никуда не денешься, это как клеймо. Все в моей семье много читают и прилично пишут, и если бы захотели - могли бы зарабатывать литературой. Даже младшая внучка, увидевши недавно брюзгливую старуху, из которой буквально песок сыпался, сказала: вот сидит сердитое песочное пирожное.
<br><br>
<b>- Как вы полагаете, талант ваших детей - это воспитание или гены?</b>
<br><br>
- Конечно, гены. Воспитанием никакого таланта не вложишь, и вообще: я иногда думаю: а можно ли воспитывать? Я никогда не заставляла их учиться, потому что человек учится для себя, я это поняла в школьные годы. Я с двенадцати лет сама давала уроки, зарабатывала этим и знаю, что говорю. Я и детям сказала: отметки - это, в конце концов, ваш личный выбор. Только один раз, когда младший принес двойку по польскому, я взвилась на дыбы: нет уж, мой милый, ты можешь вырасти хоть бандитом, но орфографию изволь знать. Это некрасиво - писать с ошибками. С сегодняшнего дня, сказала я, у нас диктанты; не помню уж, что я ему диктовала, но он буквально под стол сползал от смеха и на этих комических ужасах постепенно вызубрил все правила.
<br><br>
<b>- У нас сейчас возобновилась традиция - судить за печатное слово; уже двум авторам угрожает судебный процесс за ненормативную лексику и жестокость текстов. Как по-вашему, это нормальная практика?</b>
<br><br>
- Езус Мария, конечно, нет! Что, кто-то заставляет читать? Автор ночью врывается в мирные дома, декламируя наиболее жестокие фрагменты? Книга - вещь ненасильственная: Потом, что значит жестокость применительно к искусству? Только что в Польше вышел фильм 'Экстрадиция', его еще не купили у вас? Посмотрите непременно, если будет возможность. Очень хорошее кино, но при этом жесточайшее, о мафии. Одна моя подруга сказала, что в жизни его не досмотрит до конца, а я так посмотрела дважды - страшно сказать, не без удовольствия. Иное дело, что наш же фильм 'Псы' - так называют у нас полицию, я знаю, что и у вас есть фильм о милиции с похожим названием:
<br><br>
<b>- 'Менты'?</b>
<br><br>
- Да, точно, мне о нем говорили. Так вот, этих 'Псов' я и сама не стала бы смотреть во второй раз. Очень круто сделано. Но основание ли это для запрещения? Есть мнение, что читая или сочиняя о вещах жестоких и страшных, выпускаешь их из души и головы; кто знает, чего бы я натворила, если бы не писала?
<br><br>
<b>- Стивен Кинг писал, что для него главная загадка - само существование детектива: всегда же можно заглянуть в конец:</b>
<br><br>
- Естественно. Но это как в сексе: всегда же можно, в конце концов, получить удовлетворение разными способами, можно и просто сразу залезть в постель, а потом тут же разбежаться: Однако люди зачем-то придумали эти долгие ухаживания, романтические отношения, и даже любовный акт стараются затянуть, чтобы отсрочить кульминацию. Это значит, что в каких-то вещах - любовь, детектив, - результат не самоцелен, а важен процесс. Ход мысли, сопутствующие версии, обманки: Лично я за то, чтобы читатель заглядывал в конец. Он даже выше оценит все мои профессиональные хитрости, зная, кто виноват на самом деле.
<br><br>
<b>- К вопросу о профессиональных хитростях и о камерном детективе: вот мы сидим в баре отеля 'Космос', нас за столом шестеро. Вы - автор детективов, рядом - ваш издатель Алла, ваш агент, переводчик и я. Пока мы трепались, убили бармена. Кто убил?</b>
<br><br>
- Издатель Алла.<br>
<b>АЛЛА (обреченно): Я так и знала.</b>
<br><br>
<b>- Почему? Вы так не любите издателей?</b>
<br><br>
- Потому, что вы детективов не пишете, сразу видно. Это точная наука, не терпящая дилетантизма, это вам не социальный реализм: Алла за время разговора надолго отходила от стола - отлучилась якобы за пивом и отсутствовала подозрительно долго. Агент вне подозрений, он выходил только в уборную:
<br><br>
<b>- Замочить можно и в сортире!</b>
<br><br>
- Убийство в уборной? О таком ходе я никогда не думала.
<br><br>
<b>- Мне, однако, кажется, что в вашем собственном романе убийцей оказался бы шестой, сидящий под столом.</b>
<br><br>
- Что ж, дайте я туда загляну: (Мгновенно загораясь, обследует стол). Есть мотив! Значит, он сидит под столом, и мы постоянно на него натыкаемся ногами. Каждый уверен, что пнул соседа, извиняется, улыбается, - а все пинки достаются этому несчастному, который почему-либо вынужден скрываться под столом. Наконец после особенно чувствительного удара он выскакивает и в отчаянии стреляет в белый свет, попадая, естественно, в бармена:
<br><br>
<b>- Есть приметы, которые вы соблюдаете во время работы?</b>
<br><br>
- Никого не подпускать к своему компьютеру, в особенности гуманитариев. Если гуманитарий и компьютер настоящие, кто-то один обязательно сломает другого.
<br><br>
<b>- Что вы читали из русских детективов?</b>
<br><br>
- Ничего, в том-то и досада. В Польше пока перевели только один роман Марининой, но это, говорят, не совсем мое направление. Из так называемых иронических детективов не прочла ни одного, жду, когда появятся. Мне это страшно важно. Это будет: как встреча со своими внебрачными детьми.</td></tr></table><br>